Москва слезам не верит [сборник] - Данил Лукич Мордовцев
— Да как это ты, Турвонушко, чернецом стал? — спросил он, не отвечая на вопрос рыжего. — И как тебя сюда занесло? Вить ты повез с Москвы в Пустозерск протопопа Аввакума.
— Повез, был грех. А ноне сам меня, светик, на себе к спасению везет, — отвечал рыжий.
Стрельцы, видимо, поражены были внушительной наружностью своего прежнего товарища и однокорытника. Вериги заметно звенели на нем, хотя глухо, при каждом движении, словно на цепной собаке. На лице и в особенности в глазах виднелось что-то такое новое и страшное, что делало его совершенно другим человеком, человеком не от мира сего, не жильцом на свете.
Пир разрушен был, не пировалось как-то при виде этого выходца из другого мира: необычайная воля, проявляющаяся в человеке в той или иной форме, неотразимо действует на других, покоряет их, заставляя цепенеть их волю и совесть. Всякому кажется, что это он за него сделал, и это сознание свербит на совести, саднит болью и ноет на сердце… «Это он за меня, за всех нас…» В то время, в эпоху не расшатанной еще, девственной религиозности, внешние проявления подвижничества, аскетизма и юродства производили на массы, сверху донизу и снизу до крайних верхов, потрясающее впечатление: юродивые безнаказанно, как власть имеющие вязать и разрешать, на улицах, на площадях и в церквах открыто кричали то, за что обыкновенного человека повесили бы, сожгли, четвертовали.
— Послушайте, стрельцы! Слушайте, православные! — начал огненный чернец, окидывая всех своими горячими глазами. Вас обманом привели сюда. Статочное ли дело, монастырь разорять, да еще какой монастырь! Первый на Руси, которого нет святее во всем Московском государстве.
Коли бы вы пошли на Троицу-Сергия, коли бы вас повели на него? А?
Стрельцы молчали, испуганно поглядывая друг на друга.
— Сказывайте: пошли бы?
— Нет, не пошли бы, — робко отвечали некоторые.
— Все это дело Никона, — продолжал чернец, — он смуту чинит во всей земле, он обвел колдовством великого государя. Да ведомо ли государю, что вы здесь добываете святую обитель? Али она татарская? Али то татарские мечетки, а не храмы Божии? (И он указал на церкви, глядевшие из-за стен монастыря: стрельцы испуганно оглянулись на них.) И вы стреляете по крестам! Вы по Богородице ядрами мечете! Али вы бусурмане? Али на вас креста нету?
Стрельцы, казалось, не смели глаз поднять. Страстная речь бывшего товарища смущала их, а пьяная совесть оказалась еще более податливою. Всем стало стыдно. Иные из них готовы были заплакать, как плачут пьяные: не сам плачет человек, а вино, размягчившее его.
— Что вы смотрите на воеводу? — продолжал страшный чернец. — Он заодно с Никоном… Свяжите его, злодея, да и по домам…
— Меня связать! — раздался вдруг всем знакомый голос.
Стрельцы окаменели. Это был сам воевода. Он вошел в круг, бледный, с трясущимися губами, но твердой поступью. Рука его держалась за рукоятку сабли. Стрельцы расступились, как трава от ветру.
— Га! — захрипел воевода. — Вон они что затеяли! Воеводу вязать! Ты кто таков, сказывай! — накинулся он на чернеца. — Сказывай, каков человек?
— Сам видишь, — спокойно отвечал чернец.
— Имя сказывай. Именем кто?
— Мое имя у Бога записано, не прочтешь.
— А! Знаю! Ты из этой волчьей ямы, — и воевода указал на монастырь. — Почто пришел сюда? За каким дурном?
— За твоей головой.
Воевода порывисто выхватил саблю из ножен и замахнулся на огненную голову.
— Вот я тебя, вора!.. Взять его!
Стрельцы испуганно топтались на месте, но не двигались вперед.
— Вам говорю! Вяжите вора!
То же топтанье на месте. Воевода оглядел толпу, и глаза его остановились на Кирше, который стоял понуря голову и тяжело дышал.
— Кирша! Возьми его, вора.
Кирша нерешительно сделал шаг вперед.
— Что меня брать? Я сам пришел, — сказал чернец. — Своею волею пришел, так не боюсь тебя.
Этот ответ озадачил воеводу. Действительно, человек сам пришел, не побоялся ни стрельцов, ни его. Тут что-нибудь да не так. Воевода задумался.
— Так что ж тебе надобет? — спросил он, наконец.
— Того, чего у тебя нет, а ты дать можешь, — был ответ.
Воевода не понимал этого загадочного ответа.
— Чего у меня нету и что я могу дать? — переспросил он.
— Воистину так.
— Что ж это такое, чего у меня нету и что я могу дать?
— Венец.
— Венец? Какой венец?
— Нетленный.
Воевода отступил назад. Стрельцы невольно переглянулись. Воевода чутьем угадывал по порывистому дыханью стрельцов, которое слышно было, чувствовал, что власть ускользает из его рук. Чего доброго, стрельцы свяжут его и головою выдадут мятежникам, а то и сами расправятся. Ему казалось, что он стоит на льду, среди глубокого озера, и тонкий лед гнется и хрустит, зловеще кракает под ногами… Надо скорее сойти с опасного места, хоть ползком: надо во что бы то ни стало выйти из этого острого положения.
— Я пришел сюда по указу великого государя, его царского величества! — громко сказал он, оглядывая всю толпу и подходя к чернецу все с тою же обнаженною саблею.
— Его царское величество не указывал разорять монастырей, — так же громко перебил его чернец.
— Молчать, вор! — закричал воевода, подымая саблю.
— Вор тот, кто монастыри разоряет… Его царское величество не указывал тремя персты креститься.
— Врешь, лодыка: его царское величество указал, и освященный собор приговорил.
Чернец повел своими горячими глазами по толпе.
— Не слушайте его, православные! — закричал он. — Он говорит затейно… Вот как креститесь!
И он высоко поднял руку, выставив торчком два пальца, а остальные пригнул. Между стрельцами произошло движение.
— Вот так, вот так! Православные! — истово кричал фанатик.
— Вот же тебе как, нна!
Сабля блеснула в воздухе, и к ногам стрельцов что-то упало. То были все пять пальцев фанатика, отрубленные саблей по самые последние суставы, у связей с ладонью. Стрельцы с ужасом отшатнулись.
Фанатик не поморщился. Он нагнулся, поднял с земли левою рукою два отрубленные пальца, указательный и средний, и истово перекрестился левою рукой.
— Благодарю тебя, Господи, яко сподобил мя еси один листочек нетленного венца получити, — сказал он, подымая глаза к голубому небу, на котором стояли курчавые, как белые овцы, облачка.
Кровь ручьем лила из перерубленной руки, но изувер не обращал на это внимания: он сунул за пазуху два отрубленных пальца и улыбнулся…
— А тех трех перстов мне не надобеть, — сказал он и повернулся к воеводе.
Воевода, бледный, с остоячившимися глазами, стоял в раздумьи с поднятою саблею: рубить или не рубить по
